Эта ранимость к мнению или поступку других говорит о том, что мы набрали важности в оценке своей персоны. Мимолётный критический взгляд, ненароком опущенная колкость, просто тон голоса и настроение становятся причиной обидеться на окружающих.

Причина обид может быть катастрофически незначительна, а сила обиды — до смешного велика. Но обиженный человек готов лелеять и унести в могилу свою обиду как священную корову.

Страшно тут не само заимствование — все мы собраны из чужих слов, это нормально. Страшно то, что происходит потеря авторства внутри себя. Мысль когда-то была услышана, но швы стёрлись, и теперь она ощущается как выстраданная лично. Человек говорит «я всегда считал» — а на самом деле это сказал диктор в 2003 году, и с тех пор фраза просто лежала на полке, не подвергаясь ревизии.

Молодость — это когда чужая мысль ещё воспринимается как чужая: её можно попробовать, покрутить, отбросить или принять, дополнив своим опытом. Старость — это когда фильтр между «услышал» и «уверен» стирается, и чем реже мозг открыт к новому, тем крепче цементируется старое, выданное за собственный вывод.

И тут любопытная деталь: это не возрастное в биологическом смысле — это происходит с любым умом, который перестал сверять свои убеждения с реальностью. Просто с возрастом поток новых данных сужается, и процесс идёт быстрее и незаметнее.

Путать «раньше было лучше» с «я был моложе», считать, что мир испортился — это касается старости всех веков и народов. Ещё в древнеиндийских ведах тысячелетней давности есть песни о том, что мир становится хуже и хуже, и да, молодёжь не та.

В молодости вспоминают прошлое эпизодически — это просто художественный отрывок: яркий, незабываемый эпизод из собственной жизни. В старости прошлое становится единственной шкалой, по которой меряется настоящее. И настоящее всегда проигрывает, потому что сравнивается не с реальным прошлым, а с отредактированным сознанием лучшим его дублем.

Молодой злится на конкретную вещь — плохое приложение, глупую моду. Старость злится на сам факт, что что-то поменялось, и неважно как. Незнакомое автоматически кодируется как «хуже».

Молодой, не понимая что-то, допускает: возможно, я не разобрался. В старости непонимание чаще конвертируется прямиком в вердикт: раз я, с моим опытом, не могу это осмыслить — значит, меня дурачат, никакого смысла нет.

В молодости человека оценивают заново при каждой встрече. Со временем формируется досье — и потом просто сверяются с досье, а не с человеком, который стоит перед ними сейчас. Люди «застревают» в той версии себя, какими были десять-двадцать лет назад в чьей-то голове.

Любопытство к чужой ситуации (что происходит? почему так?) вытесняется желанием сразу выдать готовое решение. Оно испытано, лежит под рукой, а спрашивать — значит признавать, что собственного знания может не хватать.

В молодости оба страха работают друг против друга и держат человека живым. В старости страх выглядеть глупым усиливается, а страх быть скучным ослабевает — и это заставляет повторять одно и то же.