Отец. Слово, как чёрный камень на дне пруда, вокруг которого плетутся водоросли ассоциаций: защита, хлеб, закон. Но это лишь видимая часть — вершина айсберга, торчащая над поверхностью быта. Под водой же скрывается нечто иное: фигура, одновременно призрачная и всесильная. Отец как идея, как ритм, как первичный импульс желания.
Ведь именно он — тот, кто распахивает перед ребёнком дверь в мир, не говоря «войди», но шагнув первым. Он не просто обеспечивает, не просто охраняет — он раскрывает. Раскрывает жизнь как приключение, как повесть без конца, где каждый поворот — не угроза, а приглашение. Даже когда буря рвёт паруса, даже когда корабль кренится, он стоит у штурвала и знает: за этой тучей — звезды. И ребёнок смотрит на него и верит в небо.
Но вот беда: отец — не миф, не статуя в нише. Он человек. Он возвращается домой с галстуком, съехавшим набок, с глазами, потухшими от встреч, которые не состоялись. Он говорит одно, делает другое, иногда злится не по делу, иногда молчит слишком долго. И тогда образ трещит, как старинное зеркало. Мать, стоящая позади, вздыхает: «Почему он не может быть авторитетом?» — не понимая, что авторитет нельзя назначить, как должность. Он должен возникнуть, как запах весны — внезапно, неотвратимо, без объяснений.
А дети… дети прощают. Прощают больше, чем положено, больше, чем разумно. Они прощают не потому, что глупы, а потому что ещё не научились строить из обид целые вселенные. Взрослый же, напротив, бережёт свои раны, как редкие монеты. Он не прощает. Он помнит. И в этом — трагическая ошибка: он судит ребёнка по своим меркам, не замечая, что ребёнок уже простил его задолго до того, как он успел обидеться сам.
Есть такие отцы, которые вместо дороги показывают тупик. Говорят: «Жизнь — жопа». С гордостью, как будто раскрывают величайшую истину. Антиотец, в своём апогее: он не ведёт к свету, он затыкает фонари. Он хочет, чтобы ребёнок был «реалистом». Но реальность — не в грязи, а в способности видеть цветок среди неё. Такой отец убивает не тело, а душу — медленно, методично, под видом заботы.
И тогда рождается комплекс Телемака — не из древнего мифа, а из сегодняшнего одиночества. Юноша ждёт отца, который не приходит. Не потому что погиб, не потому что забыл — а потому что сам потерялся в лабиринте собственной жизни. Современный Телемак ищет не отца-человека, а отца-значение. Кого-то, кто скажет: «Да, это трудно. Да, это больно. Но смотри — как красиво!»
Иногда этот отец появляется в лице другого. Как в той истории — о дочери, которая перестала приходить на ужин. «Я нашла отца лучше», — говорит она. А настоящий отец, вместо гнева, просит: «Познакомь меня с ним». В этом слове — вся суть отцовства: не собственничество, не власть, а открытость. Признание, что любовь не теряет себя, делясь.
А мать? Мать — это пространство. Это тёплый свет в окне, это голос, который начинает петь «песню любви». Но когда в этой песне вдруг слышится шантаж — «если ты не будешь хорошим, я не буду любить» — всё рушится. Это микроскопический паразит, который разъедает доверие. Оно превращает любовь в сделку, а ребёнка — в должника.
Великие педагоги знают: границы нужны, но не как стены, а как ворота. Сотрудничество — не подчинение, а диалог. А главное — счастье. Потому что ребёнок воспитывается не на правилах, а на примере. Если родители несчастны, они создают школу вместо дома. А если счастливы — тогда дом становится храмом, в котором каждый зевок, каждая слеза, каждый порыв имеют право на существование.
Ведь в конце концов, быть отцом — значит быть проводником между хаосом и смыслом. Знать: даже если вокруг тьма, нужно развернуться и пойти к свету. Не потому что он есть, а потому что его надо увидеть. И чтобы ребёнок увидел. Только тогда он узнает: жизнь — не жопа. Жизнь — это приключение. Редкое, хрупкое, прекрасное. Как стрекоза над прудом, как имя, произнесённое шёпотом. Как отец, который просто стоит рядом и смотрит вперёд.
(лекция Александра Филоненко Простые ответы на сложные вопросы) https://www.youtube.com/watch?v=O5IwRmZivFo
